Как ни часто слышишь: "Все мы родом из детства" - смысл фразы не становится от этого менее справедливым. Где же еще искать истоки особенностей личности и творчества Федора Михайловича Морозова, как не в его и, еще дальше, - в биографии его матери? Судьба ее могла бы стать сюжетом захватывающего драматического повествования. 1920-е годы... Спасаясь от голода, семья едет в теплушке на восток Советской Республики. В пути умирают родители, детей высаживают на затерянной на просторах России железнодорожной станции. Тех, кто постарше, разбирают по семьям; младшую, чтобы не гонять лошадь в райцентр, за деревней просто сбрасывают в овраг, "теряют"...
Пятилетняя девчушка неизвестно как выбирается наверх, остается жить, находит свою судьбу, рожает желанного сына, но тут судьба вновь наносит ей страшный удар - мужа арестовывают. Она, с годовалым Федей на руках, остается бесправной, униженной - женой врага народа. Мужа и отца они так никогда больше и не увидели. Мать до старости тяжело работала на железной дороге в Алтайском крае (где живет и поныне, вдали от сына, внуков). Почти мифическими представляются родственники, жившие в Китае, потерянные в ходе "культурной революции" в 1960-х годах... От них остались лишь волнующие детское воображение не письма даже - конверты с яркими, необычайно прекрасными марками - знаками другой жизни, порванных, но важных связей, родства, любви, мечты и творчества!
Федор Михайлович вспоминает: "Из имущества у нас был только старый чемодан с висячим замком. В чемодане - китайские открытки, раскрашенные, похожие на сказочное видение, с красивыми, счастливыми детьми и чудесными марками. Это было все равно, что воспоминания о сне: какие-то черно-белые отрывки в сплошной серой пелене и, вдруг, появляются маленькие цветные окошки, как драгоценности. Я раскладываю их на чемодане, стараясь понять, что изображено на марках. Совсем другой мир, не похожий на тот, в котором живем мы с мамой. С этих сокровищ началась моя тяга к искусству... Были еще и поездки вдвоем за город, в сосновый бор. Под маминым присмотром я сделал свой первый рисунок - высокая сосна, а под ней ежик с громадными колючками. Мама стояла рядом и строго следила, чтобы все было абсолютно правильно. За рисунок я получил первую пятерку... Мама сама всегда мечтала стать художницей, но боялась признаться в этом даже себе самой. За кисточку взялась только в семьдесят лет!"
Честь и хвала и маме его, и ему самому за цельность, твердость духа, не позволившего стать бесхребетным приспособленцем, несущим по жизни страх и ненависть ко всем и вся за трудное, не очень счастливое детство. Они оба остались борцами, свободными личностями, смеющими претворить в жизнь свои мечты и осуществить свое предназначение на Земле!
Зная его личную историю, легко понять, почему для выпускника-отличника Владивостокского художественного училища Федора Морозова совершенно немыслим был путь прославления в живописи побед строителей коммунизма в стиле социалистического реализма. Морозов был просто обречен на поиски своего пути "по ту сторону искусства" (так называлась пропагандистская книжка, клеймившая всякие "-измы" разлагающегося Запада). Сведения и впечатления, почерпнутые из разговоров, репродукций и, конечно, европейских марок, посвященных современному западному искусству, (огромный интерес к которым остался с детства) реализуются Морозовым в творческой практике. Как он сам признается, в результате получалась "смесь импрессионизма, экспрессионизма и примитивизма с желанием придать всему этому некоторый динамизм". Одна из первых больших работ Морозова - "Пограничники Хасана", предназначенная для зональной выставки 1980 года, была написана как раз в таком духе. Худсовет ее не принял, и автор уничтожил свою, наверное, последнюю попытку примирить собственные художественные устремления с официальным искусством. Федора Морозова тянуло создавать картины - плоские, цветные пятна, из глубины которых бьет сильная энергия, и которые несут положительную энергию зрителям. Он считает, что уже тогда был мизерабелистом, только сам еще об этом не знал. Мизерабелизм ( от франц. Miserable бедный, отверженный, обездоленый, презренный). Мизерабелисты - художники военной и послевоенной Европы, чье творчество отмечено мрачной экспрессией, живописным аскетизмом, граничащим с графичностью: Бернар Бюффе, Жан Карзу (Гарник Зулумян) и Альберто Джакометти. Для творчества Бернара Бюффе, всемирно известного мэтра мизерабелизма, характерны истощенные, скованные бессилием модели с печальными лицами, остановившимся взглядом; пустынные улицы с силуэтами деревьев, потерявшими листву, с закрытыми ставнями домов. Пожалуй, такой взгляд на мир не очень близок Федору Морозову. С Бюффе его роднит разве что готический графизм да еще экспрессия линии, энергия, прорывающаяся из глубины наружу холста. В декабре 1990 года Федору Михайловичу удалось посмотреть выставку Б. Бюффе в Москве. Он вспоминает: "Громадные мрачные холсты, как взорванные скалы, пугали и притягивали. Трещины в этих скалах - как готические соборы, врезавшиеся в средневековую твердь неба, потрясали своей откровенностью".
Ближе нашему автору творчество Жана Карзу (Гарника Зулумяна). Мир этого французского художника возникает как некое видение, состоящее из сплетений линий - то изящных и тонких, то энергичных и динамичных, и в этом мире отражается видение художником красоты жизни, природы, человеческой души. Тот же нерв пронизывает и лучшие полотна Федора Морозова. "Линия словно объемлет предмет из глубины... Но, преобразуя действительность, он в то же время бережно и верно ее воссоздает". Это сказано о Жане Карзу, но вполне согласуется с живописью Морозова -("Белая кирха", "Пейзаж с бегущим кабаном", "Парк Минного городка" и др.). И все же из трех мизерабелистов наиболее близок по духу Федору Морозову Альберто Джакометти наверное, поэтическим смыслом, пристрастным, трепетным отношением к своим героям, к действительности. Общая тенденция данного направления, являющегося одной из ипостасей искусства Ф.Морозова - изобразительность, фигуративность, сюжетность. Занимаясь творчеством Федора Морозова не один год, посмею выразить некоторое сомнение насчет упорного отнесения им самого себя к мизерабелизму. Из самого определения данного направления видно, что суть его касается в большей степени смысловой, содержательной составляющей. Да и Морозов признается, что термин "мизерабелизм" ему не нравится. Он вводит термин "готический графизм" или "неоготика" и рассуждает так: "Речь должна идти именно о готике. Взять хотя бы Бернара Бюффе. В юности он учился в школе иезуитов, и стиль его работ напоминает готический скульптурный рельеф. Работы Жана Карзу близки готическим витражам. А уж, тем более, Альберто Джакометти - его работа величиной с булавку, поставленная в огромном пустом зале, вырастает до монументальности готического собора!" Соглашаясь с рассуждениями нашего автора, добавлю следующее. Пластическая, "формообразующая" составляющая этого направления, на мой взгляд, вполне укладывается в термин "экспрессионизм": то есть стремление к экспрессии, обостренному самовыражению, напряженности эмоций, гротескной изломанности, иррациональности образов. Я бы назвала это "неоготическим экспрессионизмом". Возвращаясь к началу творческого пути Морозова, справедливости ради надо отметить, что тогда даже единомышленники упрекали Федора в отсутствии конструктивности в его мизерабелических произведениях. Тут помогли общение с замечательным живописцем и наставником Виктором Шлихтом, возможность изучать ставшие доступными альбомы Марка Шагала. Особенную роль сыграли уроки "посткубизма" и фовизма Юрия Собченко - этого великого педагога и в высшей степени интеллигентного человека, оказавшегося к тому же соседом по мастерской. "Больше всего в жизни он любил свет и цвет, поэтому его влюбленность в Сезанна и Матисса была естественной. К концу жизни он отдал дань уважения также Ренуару и Пикассо. Если бы не общение с Собченко, я бы никогда не ощутил той динамики, того понимания пространства, которые привели мой "мизерабелизм" на другой уровень!" - считает Морозов.
Через увлечение, с подачи Ю.Собченко, творчеством Поля Сезанна и Анри Матисса Федор Морозов приходит к этому "другому" уровню, вернее, другой ипостаси своего творчества, в основе которой лежат древняя дальневосточная (древнекитайская, прежде всего) культура и философия.
Персональная выставка Федора Морозова 2003 года в Приморской государственной картинной галерее состояла из работ именно этого рода и называлась "Аквариум". Если мизерабелизм, или, как мы его назвали, "неоготический экспрессионизм" - это камень, раскаленный на солнце, то древнекитайская традиция, Дао, - это вода, абстракция. Дао ("белый дракон", белый нетронутый лист бумаги) - предел абстракции и "беспредел" фантазии, по сути, духовный идеал. И если художник решается нарушить его своим прикосновением, то обязан создать новую гармонию, одну из бесчисленно возможных, уже заложенных в "белом драконе". На выставке в галерее "PORTMAY" примерами такого направления можно назвать произведения: "Резервуар", "Ты лучше?", "Цирк -1", "Цирк-2", "Дирижер".
Итак, в творчестве Федора Морозова сталкиваются две противоположности: неоготика, как воплощенная фигуративность (камень), и "белый дракон" (вода) древних китайцев, как воплощенная абстракция, наполненная энергией разума, духовного познания. "Вода" и "Камень" -эти два полюса в любой момент могут поменяться местами в зависимости от состояния, настроя и задач наблюдателя. Главное - отношение этих двух миров в восприятии художника. Истина - целое, объединяющее обе эти противоположности. Все же остальное - только источники вдохновения -убежден Федор Михайлович.
В самых новых своих работах Морозов стремится к выходу совсем в иное пространство (своего рода третье измерение). Сквозь щели, сквозь трещины мизерабелизма, сквозь пробитую шпилем Джакометти твердь неба - в пространство по другую сторону плоскости. Подобные произведения ("Сила камня") уже не столько картины, сколько живописные инсталляции...
Что ж, поиск продолжается. Федор Морозов полон творческих сил и желания идти по раз избранному Пути. Остается пожелать ему удачи!